Предисловие

     Предисловие к первому изданию первого тома


ПРЕДИСЛОВИЕ
к 33 - 47 изданиям (новая редакция)

     По окончании работы, которая, начиная от первого короткого наброска и заканчивая окончательной редакцией всего труда, достигшего совершенно непредсказуемого объема, заняла 10 лет жизни, подобает бросить взгляд на то, что же я хотел и чего достиг, как я это находил и как я отношусь к этому сейчас.

     Во введении к изданию 1918 года - фрагменту, охватывающему многие аспекты, я сказал, что здесь, по моему убеждению, неопровержимо сформулирована мысль, которую уже невозможно оспорить, лишь только она однажды будет выражена. Я должен был сказать: лишь только она будет понята. Ибо для этого требуется, как я все лучше осознаю, не только в этом случае, но и в истории мышления вообще, новое поколение, которое будет рождено с предрасположенностью к этому.

     Тогда я добавил, что речь идет о первом опыте, сопряженном со всеми возможными в таком случае ошибками, неполном и наверняка не лишенном внутренних противоречий. Это замечание не было принято всерьез так, как оно имелось в виду. Кто когда-либо углублялся в предпосылки живого мышления, тот осознает, что нам не дано непротиворечивое познание конечных основ бытия. Мыслитель - это человек, которому предначертано символически представлять время посредством своего наблюдения и понимания. У него нет выбора. Он мыслит так, как он должен мыслить, и в конечном итоге для него истинно то, что родилось вместе с ним как картина его мира. Это то, что он не выдумывает, а открывает в себе. Это его повторение, его сущность, облаченная в слова, смысл его личности, оформленный в виде учения, неизменного для его жизни, так как это идентично ей. Лишь это символическое необходимо, вместилище и выражение человеческой истории. То что возникает как результат работы ученых-философов излишне и преумножает исключительно фонды специальной литературы.

     Итак, я смог охарактеризовать суть того, что было мной обнаружено, лишь "истинным", истинным для меня, и, я верю, также для выдающихся умов наступающего времени, а не истинным "в себе", абстрагировавшись конкретно от условий крови и истории, по причине их отсутствия. Но написанное мной в состоянии "бури и натиска" тех лет, было, разумеется, весьма неполным сообщением о том, что четко мне представлялось, и задачей следующих лет осталось придать моей мысли посредством упорядочения фактов и вербального выражения максимально достижимый мной убедительный образ.

     Завершить решение этой задачи невозможно - итог самой жизни подводит лишь смерть. Но я еще раз попытался довести и представление самых ранних частей до доступного уровня наглядности, что для меня сейчас носит императивный характер, и на этом я расстаюсь с работой, со всеми связанными с ней надеждами и разочарованиями, с ее достоинствами и ошибками.

     Между тем на мой взгляд результат выдержал испытание, таково же мнение других, насколько я могу судить по тому влиянию, которое он начинает медленно оказывать на обширные области знания. Тем четче я должен обозначить границу, которую я сам для себя воздвиг в этой книге. Не следует искать в ней все. Она содержит только одну сторону того, что предстает перед моим взором, новый взгляд лишь на историю, философию судьбы, и притом первую в своем роде. Эта книга абсолютно наглядна, написана на том языке, который стремится к чувственному представлению предметов и связей, вместо того чтобы заменять их рядами понятий, и она обращена лишь к тем читателям, которые точно также способны переживать звучания слов и картины. Это тяжело, особенно, если благоговение перед тайной - благоговение Гете - мешает нам считать мысленный анализ проницательностью.

     Тут же поднимается вой по поводу пессимизма, с которым вечно вчерашние преследуют каждую мысль, которая предназначена только для исследователей из завтра. Между тем я писал не для тех, кто принимает раздумывания о сути действия за само действие. Кто дает дефиниции, тот не знает судьбы.

     Понимать мир, означает, как я считаю, быть вровень с ним. Важна суровость жизни, а не идея жизни, как учит, спрятав голову в песок, философия идеализма. Кто не позволяет понятиям провести себя, не воспринимает это как пессимизм, а других это не касается. Для серьезных читателей, которые обращают свой взор на жизнь, а не на ее дефиницию, я привел в примечаниях по причине слишком ужатого текста некоторое количество произведений, которые могут стать путеводной нитью по самым удаленным областям наших знаний.

     В завершение мне хочется еще раз назвать имена, которым я обязан практически всем: Гете и Ницше. У Гете я заимствовал метод, у Ницше - постановку вопросов, и если мне необходимо выразить свое отношение к последнему одной фразой, то я имею право сказать: я превратил его видение перспективы в обозрение. В свою очередь Гете в целом по образу мышления был, сам того не зная, учеником Лейбница. Итак, я воспринимаю то, что к моему собственному удивлению возникло в самом конце работы, как нечто, что я несмотря на нищету и мерзости этих лет могу с гордостью назвать: Немецкая философия.

     Бланкенбург, декабрь 1922 года

Освальд Шпенглер  




ПРЕДИСЛОВИЕArrow to the Top
к первому изданию первого тома 

     Первая рукопись этой книги - результат трехлетнего труда - была завершена, когда разразилась Великая война. К весне 1917 года текст был еще раз проработан, расширен и пояснен в деталях. Экстраординарные обстоятельства в дальнейшем затянyли выход в свет.

     Будучи посвященной общей философии истории эта книга представляет собой в своем глубинном смысле комментарий Великой эпохи, под знаком которой сложились путеводные идеи.

     Заглавие, существующее с 1912 года, обозначает в строжайшем значении слова и, принимая во внимание обстоятельства гибели Античного мира, всемирно-историческую фазу длительностью во многие столетия, в начале которой мы сейчас находимся.

     Происходящие события многое подтвердили и ничего не опровергли. Обнаружилось, что изложенные мысли должны проявиться именно сейчас и притом в Германии, что война сама относилась еще и к предпосылкам, благодаря которым оказалось возможным определить последние штрихи новой картины мира.

     Ибо речь, по моему убеждению, идет не об одной из возможных наравне с другими и лишь логически обоснованной, но о той в известной степени естественной, смутно предчувствуемой всеми философии времени. Это может быть сказано без всякого налета надменности. Мысль об исторической необходимости, следовательно мысль, которая не относится к какой-либо эпохе, а создает эпохи, лишь в ограниченном смысле является собственностью того, на чью долю выпадает ее авторство. Она принадлежит всем временам; она неосознанно действует в мышлении всех, и только лишь ее случайное личное изложение, без которого не существует философии, есть со всеми своими недостатками и преимуществами судьба и счастье одиночки.

     В дополнение я хотел бы лишь высказать пожелание, чтобы эта книга оказалась не вполне недостойной военных достижений Германии.

     Мюнхен, декабрь 1917 года

Освальд Шпенглер