Л. В. Бетин

СЛОВО ЕПИСКОПА СЕРАПИОНА

опубликовано в журнале "АДМИРАЛТЕЙСТВО" 3-2001

midas@comet.net

полная zip-версия статьи

Времена исторических катастроф опасны для народов, претерпевающих их, не столько разрушениями материальных ценностей и государственных устоев (и то, и другое, как показывает история, восстанавливается), сколько стагнацией духовной жизни нации и, как следствие, падением нравственных основ жизни.=>…

Когда наступило страшное время нашествия Батыя, то перед лицом его последствий покаяние стало главной темой русской духовной жизни, а призыв к покаянию (заметим, что отнюдь не призыв к сопротивлению врагу) стал подлинным ответом русской духовности на вызов времени. =>…

Таким образом, перед народом выдвигалось два вопроса: один совершенно практический - как жить дальше, и другой совершенно теоретический - кто мы такие? Что мы есть? =>…

Заселив огромное пространство, Русь стала его же заложницей. <…>“И главное, из этого безмерного пространства не удается выделить и устроить себе во благо человекообразное пространство жизни, ее возрастания и процветания; человек плохо организует пространство, а оно плохо воспитывает человека как продолжателя дела Творца на земле. =>…

Для всего творчества епископа Серапиона наиважнейшей темой является тема “выправления” нестроений и дефектов церковной жизни, изобличение пороков и грехов, широко распространившихся в народе. У него все эти нестроения и пороки связываются во многом с неподобающим поведением князей, но эта мысль выражается им довольно корректно и даже прикровенно, но, тем не менее, сам факт наличия у него этой темы и серьезность претензий к поведению светских властей - важный завершающий штрих в портрете Серапиона, который предстает перед нами духовным пастырем, чьи заботы и тревоги распространяются равно на всех, кто составляет окормляемое им стадо.

Тема самого первого его Послания одна - покаяние. =>…

Не было казни, которая в то время преминула Русь, но ничто не подвинуло ее к покаянию - утверждал Серапион, пытаясь достучаться до сердец своей паствы. =>…

любители языческой Руси должны понять, что это и есть водораздел между язычеством и христианством, та огромная дистанция, которая отделяла наших предков от истинно христианского образа жизни. Все эти слова Серапиона могли бы с большой пользой произноситься и все последующие семь веков. Во всяком случае, они более ответственны, чем одические тосты в адрес нашего народа, выжившего в татарский разгром, ставшие общим местом в нашей исторической публицистике. Народобожие - падучая болезнь русской интеллигенции XIX века - привело к тому отвержению от норм христианской жизни, что народ не только попустительствовал разгрому русской православной церкви, но и сам принял участие в нем. Сладкое лекарство - неэффективно, слишком часто оно становится субстратом, на котором вскармливается та самая бацилла, которая эту болезнь вызвала... =>…

Времена исторических катастроф опасны для народов, претерпевающих их, не столько разрушениями материальных ценностей и государственных устоев (и то, и другое, как показывает история, восстанавливается), сколько стагнацией духовной жизни нации и, как следствие, падением нравственных основ жизни. На грани такой катастрофы оказался русский народ в первые десятилетия после страшного нашествия татаро-монголов. Ситуация была тем более опасной, что и накануне этих событий Русь переживала не лучшие свои времена, погрязнув в междоусобных войнах, которые князья вели за власть и богатства. Русь не только сильно проигрывала в военной мощи, не только влачила жалкое существование из-за постоянного саморазрушения экономики, но и ставила под сомнение свое будущее, заставляя одну часть своего народа сражаться против другой, сея ненависть внутри своего же этноса, преступая нормы христианской морали. Для того чтобы трагические события были поняты и адекватно осознаны, требуется не только время, но и готовность к покаянию. Без осознания причин катастрофы, без покаяния в тех грехах, что привели к ней, уроки истории не усваиваются, но становятся постоянно повторяющимся звеном дурной бесконечности.

<…>

Когда наступило страшное время нашествия Батыя, то перед лицом его последствий покаяние стало главной темой русской духовной жизни, а призыв к покаянию (заметим, что отнюдь не призыв к сопротивлению врагу) стал подлинным ответом русской духовности на вызов времени. Наш замечательный ученый В. Н. Топоров писал: “Если угодно, это был ответ-призыв русской святости, обращенный к русскому народу, а через него и к самой себе, напоминание о своих собственных грехах и о своей вине, а не о грехах и вине тех, кого Господь избрал лишь орудием наказания за несправедливую жизнь по кривде”. Этот акцент на собственной несправедливости, на своем собственном зле, не разменянном на зло чужое, этот поиск пути внутреннего выхода из сложившихся обстоятельств и есть нравственный подвиг русской святости, зрелые плоды которого изначально провидели только духовно зоркие.

<…>

Таким образом, перед народом выдвигалось два вопроса: один совершенно практический - как жить дальше, и другой совершенно теоретический - кто мы такие? Что мы есть? Второй вопрос очень трудный, он из разряда сократовских вопросов о самопознании и самосознании. Однако зрелость каждой отдельной культуры проверяется тем, что в ней самой, из ее собственных условий этот вопрос рождается, но столь же важно, какой ответ на него дается. Вся серьезность вопроса и честность ответа на него спасли русский народ на краю уже разверзшейся пропасти и подтвердили, несмотря на все изъяны, животворящую силу его культуры.

Татарское иго привело русский народ в страшное душевное смятение. В средневековье беды ждали всегда, и всегда к ней готовились и часто были готовы. У Руси опыт таких бед был немалым: печенеги, половцы, угры, хазары... Горький опыт Калки заставлял ждать беды еще большей, несопоставимой со всеми предыдущими потрясениями, почти апокалиптической по своему характеру, но то, как эта беда наступила, всех потрясло до глубины души, до полного оцепенения, из которого еще долго не могли выйти. Но выход был и его нашли.

<…>

Действительно, Русь XIII века оказалась неспособной противостоять нашествию, даже перед лицом монгольской опасности русские князья, обуреваемые амбициями, алчностью и страстями, не смогли исполнить христианский долг и объединить свои силы. Заселив огромное пространство, Русь стала его же заложницей. <…>“И главное, из этого безмерного пространства не удается выделить и устроить себе во благо человекообразное пространство жизни, ее возрастания и процветания; человек плохо организует пространство, а оно плохо воспитывает человека как продолжателя дела Творца на земле. И человек в ногу с пространством и вслед за ним теряет “творческую” оформленность, утрачивает чувство меры и порядка, цели и пути к ней, чувство долга и ответственности”. И “это заложничество предопределяло в очень высокой степени общий дух экстенсивности материального существования, довольствие неким невысоким уровнем жизни ( не относительно других, но относительно имеющихся здесь же под руками возможностей) и, следовательно, низкий уровень технологий, трудовой дисциплины и целеполагания”.

Григорий Нисский, один из отцов Церкви, считал долгом человека перед Богом творить по законам божественной гармонии. Не только кубик смальты в мозаике, плинфа в церковной кладке, звук в религиозном гимне должны подчиняться божественному ритму, и тем самым безгласная материя под руками человека начинала славословить Господа, но и любое, даже мирское, строительство, не говоря уже об устроении государства, ибо любая власть понималась, как дар Бога, должны были делать то же самое, но не делало. Увы, русская государственность накануне нашествия не отвечала чаяниям христиан, и это все отчетливее понималось нашими предками. Но должен был быть кто-то, кто это, ощущаемое всеми, явил бы всем в явь и потребовал покаяния. И такой человек нашелся.

Этим человеком стал Серапион. Иногда его именовали преподобным, но Церковь до сих пор не изъявила желания канонизировать его как Святого, хотя ему поклонялись еще в XIX веке как заступнику в особо тяжелых обстоятельствах.“.. Неизвестно, с которого времени и почему к этому епископу имеют особое посмертное почтение, соединенное с благоговением, которое заключается в служении панихид, заказываемых даже некоторыми лицами отдаленных губерний”,- писал владимирский краевед В. Доброхотов в 1849 году. Значит, теплилось церковное предание о нем и народная память о Серапионе противостояла тому полузабвению, которому его имя незаслуженно подверглось. <…>Для всего его творчества наиважнейшей темой является тема “выправления” нестроений и дефектов церковной жизни, изобличение пороков и грехов, широко распространившихся в народе. У него все эти нестроения и пороки связываются во многом с неподобающим поведением князей, но эта мысль выражается им довольно корректно и даже прикровенно, но, тем не менее, сам факт наличия у него этой темы и серьезность претензий к поведению светских властей - важный завершающий штрих в портрете Серапиона, который предстает перед нами духовным пастырем, чьи заботы и тревоги распространяются равно на всех, кто составляет окормляемое им стадо.

Тема самого первого его Послания одна - покаяние. Он находит лучший способ достижения выдвигаемой им цели - не грозит, не приказывает, не умоляет и даже как будто не просит, но передает слово Господу, а сам только ставит вопросы, чтобы паства через слово Господа и через его разъяснения поняла зависимость между своими личными грехами и всеми претерпеваемыми бедствиями, пережили бы это привычное для христианина знание до глубин проснувшейся с овеет и . Именно с о весть становится главным императивом в принятии должного практического решения. По своей манере увещевать, а не обличать Серапион, видимо, с большим удовольствием говорил бы о вещах более приятных, но он лишен даже намека на самообольщение и трезво оценивает ситуацию, поэтому он не устает говорить о тяжких грехах своей паствы, которым он специально посвятил свое второе Послание. Изобличая грехи, он констатирует страшную картину: “Се уже к сорока лет приближает томление и мука, и дани тяжькие на ны не престанут, глади, морове живот наших, и всласть хлеба своего изъясти не можемъ, и въздыханье наше и печаль сушит кости наша...” И тут естественно возникает вопрос - за что ? кто в этом виноват? - “Кто же ны сего доводе? - вопрошает Серапион и сам же отвечает: Наше беззаконье и наши греси, наше непослушание, наше непокаяние” (Казалось бы, во всем следовало бы обвинить врагов, “безбожных татар”, но он занимает совсем иную, доподлинно нравственную позицию христианина, и время потом показало, что и в практической жизни эта позиция была глубоко разумной и правильной.). И здесь же он просит, обращаясь ко всем и каждому: “Молю вы, братье... кождо вас: внидите в помыслы ваша, оузрите сердечными очима дела наша, - възненавидете их и отверзете я, к покаянию притецете.. Гнев Божий престанет и милость Господня излеется на ны, мы же в радости поживемъ в земле нашей...” И снова несколько раз как рефрен звучит все та же тема необходимости покаяния и горечь от того, что паства его никак не сподобится на это: “на покаяние никто не сподвигнется”. Серапион видит, что среди окормляемых им есть и праведники, но предательская роль греха чудовищна, грех и праведников делает своими заложниками, и святитель нелицеприятно напоминает: “...грешником же болшее мучение, яко праведници казними быша за их безаконие”.

Вершина проповеднического дара Серапиона - его третье Послание. Это шедевр древнерусской проповеди и одновременно важный памятник красноречия. Третье “Слово” начинается с утверждения о человеколюбии Бога, которое страдающим людям может показаться не самым удачным местом проповеди, но три коротких вопроса все ставят на свое место.

Почюдим, братье, человеколюбие Бога нашего. Како ны приводить к себе? Кыми ли словесы не наказать нас? Кыми ли запрещении не запрети нам? Мы же никако к нему обратимся!” Далее он разворачивает перед слушателями жуткую, но хорошо им знакомую картину: “Видев наша безаконья умножившася, видев ны его заповеди отвергъша, много знамении показав, много страха пущаше, много рабы своими учаше - и ничим же унше показахомъся! Тогда наведе на ны языкъ немилостивъ, языклютъ, языкъ не щадящь красы уны, немощи старецъ, младости детии; двигнухомъ бо на ся ярость Бога нашего, по Давиду: “Вскоре възгорися ярость его на ны”. Разрушены божественьныя церкви, осквернены быша ссуди священии и чест-ныя кресты и святыа книгы, потоптаны быша святая места, святители мечю во ядь быша, плоти преподобных мних птицам на снедь повержени быша, кровь и отецъ и братья нашея, аки вода многа, землю напои, князии нашихъ воеводъ крепость исчезе, храбрии наши страха наполнъшеся, бежаша, множайше же братья и чада наша в пленъ ведены быша, грады мнози опустели суть, села наша лядиною поростоша, и ве-личьство наше смерися, красота наша погыбе, богатьство наше онем в корысть бысть, труд наш погании наследоваша... ибо сведохом собе, аки дождь с небеси, гнев Господень”. Не было казни, которая в то время преминула Русь, но ничто не подвинуло ее к покаянию - утверждал Серапион, пытаясь достучаться до сердец своей паствы. Обличая, он возвышает свой голос и нет уже никакого прикровения порокам: “Завесть оумножилася, злоба преможе ны, величанье вознесе оум наш, ненависть на другы вселися в сердца наша, несытовство имения поработи ны, не дасть миловати ны сиротъ, не даст знати человеческого естьства - но акы зверье жадают насытити ся плоть. Тако и мы жадаем и не престанем, абы всех погубити, а горкоето имение и кровавое к себе пограбити; зверье едши насыщаються, мы же насытитися не можем...

Не раз подобная ситуация - и физическая, и духовная повторялась на Руси. И эта чисто русская роковая страсть к воспроизведению некоего страшного прототипа учит нас скорее не стойкости, а приспособленчеству и уходу в подполье, поэтому ни государственная власть, ни народный разум не смогли выработать нравственной стратегии разрешения таких конфликтов. Конечно, голос праведников подчас звучит, но ему либо не внемлют, либо в своей нравственной философии понимают это как по пословице: одним праведником вся деревня держится. Сегодня ситуация кардинально не изменилась. Серапион же был, наверное, первым из немногочисленной когорты русских деятелей, которые знали, что следовало делать в таких случаях. Он не только знал, но и делал в меру своих сил.

В самом общем плане те грехи, в которых Серапион укорял свою паству, и неготовность ее раскаяться в них объясняются неполнотой усвоения христианства на Руси. За три с лишним века оно не успело охватив всю толщу народа и пронизать собою глубины древ нерусского общества. Восприняв христианство прежде всего как институт божественного установления власти, усвоив его общекультурные принципы и в значительной мере обрядность, многие, будучи в этом плане не христианами, в своем поведении на бытовом уровне, в своих обычаях и привычках более, чем на дух букву христианской веры, полагались на укоренившуюся еще с языческих времен народную традицию. здесь косность и суеверие оказывались сильнее того, чему учила церковь. Серапион понимал, что без углубления христианизации, без усвоения полноты его, никакое покаяние не может быть полноценным, а, следовательно, не будет ни очищения, ни освящения. Именно этой теме посвящены два последних “Слова” Серапиона. Их следует понимать в плане продолжения того пути, на который вступила Русь, приняв христианство. Серапион - за углубление духа Христовой веры, он из тех, кто рвет нити вековой языческой традиции, которая пронизывает весь быт русского человека и мешает христианизации народной жизни во всех ее сферах и проявлениях, а не только в церкви и на литургии.

В этих “Словах” он очень конкретен даже в описаниях языческой обрядности. Он по-прежнему терпелив, никогда не угрожает, даже не намекает на анафему, как истинный пастырь стремится спасти всех, даже самых заблудших, но и нигде не отступает от морали христианина, даже там, где между ним и паствой нравственная пропасть: “...волхвованию веруете и пожи-гаете огнем невиные человеки и наводите на весь мир и град убийство; аще кто и не причастися к убийству, но в соньми бывъ въ единой мысли, убийца же бысть”. Мысль Серапиона, высказанная в этих словах и развиваемая им далее, проста и ясна. Привычные пастве языческие народные обычаи оказываются чреватыми преступлением. Зло заразительно, сжегшие “невиныа человекы” навлекают убийство на всю общину, на весь город, и убийца даже тот, кто мог, но не препятствовал этому убийству. Это и есть глубина христианской нравственности, отсюда видна зияющая пропасть между Серапионом и его паствой; именно эту пропасть он стремится преодолеть. Пастырь не скрывает горечи, печали и удрученности от бесплодности собственных потуг, но не оставляя без внимания ничего из того, что он не приемлет, Серапион, тем не менее, не ставит крест на своей пастве; он с редкой терпеливостью наставляет их вновь и вновь: “Печален есть о вашем безумьи, молю Вы отступите дел поганьских. Аще хощете град оцестити от безаконных человек, радуюся тому, оцешайте, яко Давид пророк и царь потребляше от града Ерусалима вся творящая безаконие: овехъ убитием, инихъ заточением, инихъ же темницами, всегда градъ Господень чист творяще от грехъ”. Но ведь это был Давид, судивший Страхом Божиим, видевший Духом Святым и по правде ответ дававший. Но кто из вас таков как Давид? - вопрошал Серапион. Увы, он с горечью вынужден был констатировать: “Вы же как осуждаете на смерть, сами страсти исполни суще? И по правде не судите: иний по вражде творить, иний горкого того прибытка жадая, а иный ума исполнен: только жадает убити, пограбити, а еже а что убити, а того не весть”.

Эти несколько слов - не столько о языческих заблуждениях, сколько об уровне нравственного развития, а любители языческой Руси должны понять, что это и есть водораздел между язычеством и христианством, та огромная дистанция, которая отделяла наших предков от истинно христианского образа жизни. Все эти слова Серапиона могли бы с большой пользой произноситься и все последующие семь веков. Во всяком случае, они более ответственны, чем одические тосты в адрес нашего народа, выжившего в татарский разгром, ставшие общим местом в нашей исторической публицистике. Народобожие - падучая болезнь русской интеллигенции XIX века - привело к тому отвержению от норм христианской жизни, что народ не только попустительствовал разгрому русской православной церкви, но и сам принял участие в нем. Сладкое лекарство - неэффективно, слишком часто оно становится субстратом, на котором вскармливается та самая бацилла, которая эту болезнь вызвала...

В пятом “Слове” Серапион с новой силой обличает свою паству: “Вы же не престаните от злых дел (...), а о безумьи своем ничто не скорбите? Погании бо закона Божия не ведуще, не убивают единоверных своих, не ограбляють, не обадят, ни поклеплют, ни украдут, не запряться чужаго, всякъ поганый брата своего не продасть; но кого в них постигнет беда, то искупять его и на промысл дадуть ему; а найденная в торгу проявляют, а мы творимься вернии, во имя Божие крещены есмы, и заповеди его слышаще, всегда неправды есмы исполнены и зависти”, но и это обличение заканчивает он призывом к покаянию, - ...Се веде азъ, поучаю вы, яко за моя грехы беды сея деються. Придете же со мною на покаяние, да умолим Бога.”. И все это о своей пастве, о своем христианском народе, который хуже язычников, и о самом себе за шестьсот лет до Чаадаева. Здесь все правда, хотя и не вся, ведь сам Серапион, многие его современники - из другой правды, света и добра, но “слова”-поучения относятся к людям, погрязшим в грехах и, увы, утративших веру в силу покаяния, считающих, что прощения им уже нет. О подобной ситуации Тургенев когда-то сказал, что если русский человек чем и хорош, то именно знанием того, что он грешник хуже всех. Это очень опасное знание, если не дополняется знанием о добре и свете, но даже оно, конечно, если оно вполне искренне, способно при случае удержать грешника на краю бездны. И если Серапион причастен этому самоощущению русского человека (на сегодня сохранились лишь редчайшие его рудименты), то одним этим заслуживает нашу благодарность.<…>