"ДЕНЬ ЧУДЕСНЫЙ !"

( Русский дом в Малинниках )

 

    C ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, великий Пушкин! Как я тебя люблю, ты знаешь. И я знаю, что любовь моя взаимна. Ты любишь меня, как тобой придуманную барышню-крестьянку. Я из твоих творений, поэтому знаю еще и то, что сказать всем:

        Я знаю, что умру на Вознесенье,
        Расступится зеленая трава,
        Я к Пушкину приду на день рожденья
        И расскажу: не заросла тропа...

    Я все тебе расскажу, ведь ты ждешь меня. Это будет мой самый счастливый день, Вознесенье, четверг, полуденный час... Год не скажу всем, только тебе.

    К 200-летию Пушкина я не участвовала в литературных конкурсах, не писала "на тему о Пушкине". Зачем? Собратья по перу не так щедры сердцем, как был щедр и лучезарен Пушкин. А я не умею толкаться локтями и не терплю, если толкают меня. Уступаю дорогу! Прошу вас, пожалуйста, толкайтесь сами с собой. А я и так люблю Пушкина, и он меня! Счастливые не жадничают и не завидуют. Да и что писать "на тему"? Раньше "на тему Великого Октября" Пушкина делали генеральным секретарем литературы: "Октябрь уж наступил..." А теперь новые православные с неофитским рвением не по разуму готовы записать Александра Сергеевича в преподобные. Ни то и ни это. Он - гений. Он грешный человек, но он святой провидец, в нем скорость света в достижении нашего сердца и разума, он легче света и столь лучезарен, что пятен не видно. Про пятна пишут клеветники России. Я их презираю. Не надо писать "на тему" ничего! Читайте Пушкина и разумейте:

        Мороз и солнце! День чудесный...

    Стоит произнести эти хрустящие искристые слова, и я чувствую запах новогодней елки. Мои саночки с деревянной спинкой, раскрашенной папой под жар-птицу, летят по ослепительному снегу, и все вращается и сверкает, как елочные шары, и папа смеется радостно: "Мороз и солнце!" И я, трехлетняя, тоненько-тоненько распеваю: "Дзень цюдесный!!!"

    Такое чудо было у каждого. А Пушкин это чудо создал в Тверской губернии, в Малинниках, в русском доме Осиповых-Вульф. И хоть не там, но оттуда же - "Барышня-крестьянка". Самое счастливое, излучающее радость произведение в творчестве писателя. Ничего не знаю совершеннее по чистоте, целомудрию и изящной веселости, чем "Барышня-крестьянка". Юная пара, влюбленные друг в друга наедине в лесу. И никаких вольностей, и ничего не только оскорбительного, но даже непроизвольное влечение сдерживается. Вот - воспитание и православие. Но естественное, как лесной воздух, которым дышат. А не на тему! Когда я в метро или на улице вижу молодые пары, всему миру демонстрирующие растленные поцелуи и объятия, я опускаю очи долу и мечтаю о том празднике Вознесения, когда я приду на день рождения к Пушкину в иные селения, где нет такой скорби.

    Вознесенье всегда в четверг. И всегда в это время в средней России цветет сирень. Все в лиловой дымке. А как 200 лет назад рождение гения встречала Москва! Звонили все сорок сороков, и палили пушки! Колокола - понятно. Вознесенье двунадесятый праздник. А пушки и салют? Это родилась цесаревна Ольга в тот же день, что и будущая наша национальная слава и гордость Александр Пушкин. А на десятый день после Вознесения всегда Троица, всегда воскресенье, и в Елохове у Богоявленья крестили Александром сошедшего в этот мир младенца, которому Бог дал особое благословение слова и славы. Тоже день чудесный! Праздник. Радуйтесь, дорогие соотечественники, что у нас в России такой ясный гений. С праздником!

    А теперь тех, кто любит Пушкина и русскую деревню, я приглашаю в Малинники. Это тоже было чудо, как подарок от Александра Сергеевича в канун его юбилея. Но можно я начну с прошлого года? Я уезжала в Петербург перед Троицей, радуясь, что меня приглашают для выступлений и оплачивают дорогу, а я и в любимом городе побываю, и с родней повидаюсь, и в троицкую родительскую субботу схожу к маме на кладбище, она похоронена в Петербурге, а я, к горькому моему сожалению, теперь бываю там нечасто. Я уже собирала чемодан, и - надо же! - перед моим отъездом позвонили наши самые дорогие друзья и сказали, что в Малинниках продается русский дом. Изба-пятистенка 1903 года строения - пять окон на юг и на речку, приток Волги. Очень недорого, но надо покупать срочно! А я же уезжаю в С.-Петербург!.. Муж уже гладит бороду: "Охота, рыбалка! Тетерева по деревам, зайцы, лисы по лугам!" Старенький мой батюшка-священник перстом качает: "Картошку посадите, так хоть с голоду не помрете. А ведь с нашими-то властями, которые совсем не наши, и голод может быть". Но я вечером уезжаю в С.-Петербург! Ну и что? Я женщина, не я глава семьи. Я знаю только, что в Малинниках бывал и живал Пушкин. И барышни-крестьянки... С этим и уехала.

    Вернулась я через неделю. Мужем уже куплен дом в Малинниках. Когда поедем? В выходные? - Ишь чего захотела, - говорит муж, - это далеко, подожди, вот в сентябре будет отпуск...

    А дом какой? И не говорит какой, а все про тетеревов, про грибы-подосиновики, про щук, у которых, как у борзых, бочковатость ребер уму непостижимая! А я, наивная, воображаю, что там все, как во времена Пушкина. Деревянный дом, обшитый тесом, венецианские окна, крыльцо к реке. Вспоминаю, как описывали усадьбу в Малинниках: обстановка в комнатах простая, темно-красного цвета, ажурные диваны, кресла и стулья, овальные зеркала, картины. А в парке - акации, сирень, шиповник и столетние непременно липы. Мне даже приснился сон, что я крошечной трехлетней девочкой вхожу в гостиную дома в Малинниках, а там - нарядные взрослые, среди которых мой папа в военном кителе советских времен, Пушкин во фраке и какие-то дамы. Пушкин ставит меня повыше на резной стул, и я звонко читаю: "Мороз! И солнце! День! Чудесный!" Мне умильно хлопают в ладоши и дарят золотую дудочку. Я играю на ней что-то похожее на "Зорьку" так громко, что просыпаюсь.

    Я перечитываю всю переписку Пушкина с добрейшей Прасковьей Александровной Осиповой-Вульф и разделяю чувства поэта: "Здесь мне очень весело. Прасковью Александровну я люблю душевно..." Я так и жду, что она и меня встретит там, в Малинниках. Это та Прасковья Александровна, которой Пушкин посвятил "Цветы последние милей роскошных первенцев полей..." Она старшая, маменька. А барышни! "Алина, сжальтесь надо мною..." и "Зизи, кристалл души моей..." И там же мелькало чудное мгновенье несравненной Анны Петровны Керн. И ее бедная кузина Аннета, влюбленная в поэта.

    Ой, это уже мои рифмы! Так я и жила в грезах до мужниного отпуска в сентябре.

    А в августе грянул кризис. Гречка была по 40 рублей килограмм. Дом в Малинниках 1903 года строения ремонтировать стало не на что. Но поехали. И приехали.

    "Ты не угадаешь, мой ангел, откуда я тебе пишу... между Берновым и Малинников, о которых я тебе много рассказывал... Здесь я нашел большую перемену... Из старых моих приятельниц нашел я одну белую кобылу, на которой и съездил в Малинники. Но и та уже подо мною не пляшет, не бесится, а в Малинниках вместо всех Аннет, Евпраксий, Саш, Маш и ets., живет управитель Прасковьи Александровны, Рейхман, который потчевал меня шнапсом..."

    Шел дождь. Села не было видно. Сырые серые дома и большие мокрые деревья, а посреди деревни, как растоптанный дырявый лапоть, наша пятистенка. Муж взошел на крыльцо, его лицо... сияло приятной важностью, как у глупого барина из поэмы "Граф Нулин". А я взошла под мрачные старые своды сеней и расплакалась. Темно, сыро, крыша течет, грязно. Какие-то веревки, коромысла и печка вовсе не русская, а маленькая. Завез меня! Цыц! Кто хозяин в доме? Муж. Он затопил печку. Кошка Дымка замурлыкала, зашла справа, потерлась мордочкой: "Я деревенскую жизнь очень люблю", - писал Пушкин из Малинников. Дымка зашла слева, потерлась шейкой: "Люблю я пышное природы увяданье, в багрец и золото одетые леса..."

    Ах, так это же осень! От Троицы До Успенья ждал нас этот дом в Малинниках. Дождь перестал, и слезы я вытерла. А ночью над нашим домом завис ковш Большой Медведицы и посыпались из него звезды! Бери ковш в руки, черпай звезды и пей их! А рядом, почти в огороде, старинная часовенка деревянная, с святым источником. Я перекрестилась и, зачерпнув из этого колодца, в котором, пересыпавшись звездами, дышало небо, стала пить эту благодать.

    А рано утром прибежали дети - Костя и Верочка: "Идемте в барский парк! Идемте на речку! Идемте к нам!" Все про все и про всех рассказали. Здесь летом живут художники и композиторы, ученые столичные - сплошь знаменитости. А деревенские молоко приносят по 5 рублей - трехлитровая банка. А еще здесь археологи отрыли городище, которому 6000 лет!

    Вышла я на улицу, глянула за село. Курицы ходят пестрые, рябые и белые, а черно-зеленый петух как запоет!.. И солнце, огненное око, колесо времени светоносно идет по небу вверх бодро, хоть и осень... Ну что ж, будем жить-поживать. А с огорода муж зовет: "Иди-ка, посмотри-ка, что я нашел!" Думала, ягоду какую или морковку. Но он нашел в земле, копая грядку, старинную пороховницу и медный охотничий рог без мундштука. Недаром же я вспомнила барина-охотника из "Графа Нулина", когда муж на крыльцо вступил. А я, подметая сени, нашла кольцо бронзовое, тоже старое, как этот дом, наверное... Так дом заговорил с нами. Долго же стоял он сиротой, кто-то иконы вынес, утварь, печку так бездарно переложил. Но первые настоящие хозяева были с достатком и верующие, построились рядом с часовней, передний угол с киотом, крюк на матице для зыбки, ребят качать.

    Сколько тут поколений качалось, потом росло и бегало по высоким травам, а затем разлетелось! Говорят, у последней наследственной старушки этого дома все дети в войну погибли. А уж потом домом владели чужие. Ну, да ладно. Вот дом и дождался хозяина...

    Мы не чужие. Я пушкинских, а муж сам деревенских здоровых корней. Вечером приехали друзья. Грибы, жареные в сметане с луком, на настоящей, хоть и маленькой (потом переделаем) печке, пылающей березовыми дровами, - вот это еда! Уж тут Пушкина читать за каждым тостом пришлось не мне. Я - безнадежно непьющая, поэтому я прилежно слушала то, что сама читала днем в парке...

    Здесь, в Малинниках, у Пушкина был пролог Болдинской осени. С 23 октября по 2 декабря 1828 года. А потом была ни с чем не сравнимая зима в Малинниках в январе 1829 года. Тогда читающая публика стала охладевать к Пушкину, критики критиковали, друзья ожидали новых, равных прежним, шедевров от своего поэта. И именно здесь, в усадьбе, от которой ныне - остатки фундамента да заглохший парк, Пушкина посетила великая благодать вдохновения. Здесь завершена "Полтава", 7-я глава "Евгения Онегина", написаны "Анчар", "Ответ Катенину" и "Ответ Готовцовой", "Чернь", "Цветок", "В прохладе сладостной фонтанов", "Мороз и солнце" и много такого же чистого и звездного. Недаром здесь, в небе над Малинниками, такие звезды, а в земле родники! Зря я плакала, что наш дом запущен, что усадьбы Осиповых нет, а музей только в Бернове. Зато звезды такие только здесь, живые, разумно-радостные, переливающиеся - ковшом черпай и пей на здоровье и на вдохновение! И земля та же осталась. Если за ней чуть поухаживать, так и капуста будет вдохновенная. Недаром же Пушкин писал: "Хоть малиной не корми, да в Малинники возьми!" И о капусте писал дорогой Прасковье Александровне: "Нет ничего более мудрого, как сидеть у себя в деревне и поливать капусту. Старая истина, которую я ежедневно применяю к себе посреди светской и суматошной жизни".

    Здесь, в Малинниках, Пушкин так легко и невинно влюблялся во всех барышень-крестьянок, милых уездных барышень. О, золотой XIX век! Мне, родившейся во второй половине XX века, ни золота, ни серебра не досталось. Вот разве колечко бронзовое из этого дома, да и то не моего времени, а начала или середины века. Да и то досталось случайно.

    И мне писалось в Малинниках быстро, летуче - вверх по моей будущей книжке прозы "Лествица жизни", ступенька за ступенькой. Но дела призвали в столицу. Муж меня перекрестил в дорогу, а сам остался в деревне. Думала, скоро приедет, там ему скучно будет, дачников уже нет, магазина нет, а пиво и сигареты в огороде не растут, табак и хмель там не выращивают, да и вообще один, без меня, без газет и радио затоскует.

    Прошла неделя, прошла вторая. Не выдержала я. Друзья на машине везут меня в Малинники. День золотой, осень пылает, как самый пылкий пушкинский стих. Клин, Тверь, Старица, Торжок. Все наше великорусское и пушкинское. Есть и здесь, к сожалению, новые особняки "йоркширской" архитектуры, и "кавказские национальности", увы, и здесь тоже владеют рынками и магазинами. Но котлеты пожарские не перевелись в Торжке, Волга и ее притоки блещут на солнце, а Старица помнит себя с 1297 года. А уж пережить за это время пришлось много славного и героического. Строптивый князь Андрей Старицкий не покоряется Елене Глинской. Старицкое княжество и Великий Новгород оставались последними мощными независимыми уделами. Потом воевали с Польшей и с Литвой. Лжедмитрий II осаждал Старицу... А во времена Пушкина Старица и Торжок - города купцов и ремесленников. Торговали хлебом и лесом, пенькой и пряниками. Кузнечное ремесло ковало рукотворные чудеса. А торжокские золотные кружева и шитье! Тончайшее "сыпчатое" кружево с белыми ромбиками-крестами в золотой обводке сканью не имело себе равных. Платки и ширинки с кружевными рисунками, древними, как мать-земля, - там и ладьи, и солнцевраты-коловраты, и гребешки, и пятилистники. Увы, уже никто не плетет таких золотых кружев. Но шитье золотное живо и процветает шелк, бархат, парча. Красиво! Помните, у Пушкина про "поясы в Торжке"? Хочу такой пояс. Находим. Но не такой. Все равно покупаем. На память.

    Едем мы по государевой дороге Москва-Санкт-Петербург, ямщиков здесь было много знатных и столь же много знатных трактиров, стоявших по тракту. Говорят, котлеты у Пожарского в Торжке были другие, чем теперь в меню ресторанов, но все равно вкусно, потому что воспел Пушкин. Говорят, Дарью Евдокимовну Пожарскую приглашали в царский дворец готовить котлеты. Да только ли царь оценил это блюдо? Пушкин, Гоголь, Аксаков! В трактире Пожарского устраивались выставки золотого шитья не только по тканям, но и по сафьяну, как пелось в народной песенке:

        Привези мне из Торжка
        Два сафьянных сапожка!

    И поясы легендарные, наверное, были сафьянные. "Спешу, княгиня, послать Вам поясы". И веселый каламбур Вяземскому: "Скажи княгине, что она всю прелесть московскую за пояс заткнет, как наденет мои поясы!" Ах, Пушкин! Любимый Пушкин! Как ты умел восторгаться! И женщинами, и поясами. Те и другие, надеюсь, стоят того. Золотой кованный шов поясов изумлял красотой знатоков во всем мире, как, впрочем, и талии, для которых и шились эти пояса.

    Заезжаем на Прутнинский погост к Анне Петровне Керн. Гений чистой красоты. Самый крупный и чистейший бриллиант пушкинской лирики - стихотворение "Я помню чудное мгновенье". И равный ему шедевр в музыке, драгоценная оправа Михаила Ивановича Глинки, совпадение полное двух русских гениев. Что бы потом ни писали о Керн, даже сам Пушкин в письмах, гений чистой красоты сияет и не меркнет. Но уж, говоря по-женски, сочувствуя и сожалея красавице и умнице Анне Петровне, я бы на ее месте поступила, как Татьяна Ларина: "Но я другому отдана и буду век ему верна". Даже если бы: "Я Вас люблю, к чему лукавить!" Но как я смею судить? И потому Царство Небесное рабе Божией Анне и рабу Божьему Александру. Господь простил все за гений чистой красоты и ему, и ей. На мраморе надгробия бессмертное:

        Я помню чудное мгновенье,
        Передо мной явилась ты,
        Как мимолетное виденье,
        Как гений чистой красоты...

    Вынимаю из косы бархатный цветок-заколку. Других цветов нет. Осень. Но яркие листья кленов и берез я закалываю этим искусственным цветком в букет, кладу к подножию. А теперь вперед, мои друзья, в Малинники! Дорога хорошая, асфальт к самому дому!

    Великий боже! И это мой муж, с которым я с 18 лет в законном и честном браке дожила до серебряной свадьбы и, смею думать, изучила, как свои, все его привычки и пристрастия? Представьте: бросил курить! Природа, раздолье, тетерева по деревам клюют рябину и калину, на речке бобры поставили хатки, во саду ли в огороде собственная, возделанная веками, родная плодородная почва, собаки лают, петухи поют, в лесу грибы благороднейшие - не свинушки-матрешки, а белые, грузди и рыжики, -утром на речку, днем в лес, вечером печку затопит и Пушкина читает: "Не любить деревни простительно монастырке, только что выпущенной из клетки, да 18-летнему камер-юнкеру. Петербург прихожая, Москва девичья, деревня же наш кабинет".

    Сколько я боролась с этим его недугом - и вот только в Малинниках - сам... уже восемь месяцев без табака. Да и я, по уверению мужа, час от часу в Малинниках хорошею и становлюсь все невиннее и невиннее, как о Катеньке Вельяшевой говаривал Пушкин. Это та самая барышня, которой он написал очаровательно быстрые, "подбоченившиеся" стихи "Подъезжая под Ижоры". Нет, я не сожалею, что мой дорогой муж даже в Малинниках (о других местах говорить нечего!) не написал ни в прозе, ни в стихах ни строчки. И не надо. Сама напишу. У него другое призвание. Возделывать огород, латать крышу, стрелять тетеревов, ловить рыбу. А обо мне ему напомнит Пушкин на любом месте и в любое время:

        Без вас мне скучно, я зеваю,
        При вас мне грустно, я терплю.
        И мочи нет, сказать желаю,
        Мой ангел, как я вас люблю!

    Пушкин это написал Алине Осиповой, падчерице Прасковьи Александровны. Что он написал беззаветно любившей его Аннете Вульф, родной дочери Прасковьи Александровны, мы не узнаем никогда, она сожгла перед смертью письма Александра Сергеевича, как сжег и он все письма. Чужие письма читать грешно. И все-таки мы уцелевшие пушкинские письма, а это целый том, читаем, как великолепную художественную прозу. Не только чтобы учиться на чужих грехах или брать поучительные примеры. И всегда лучше читать его самого, чем занудных и одержимых пушкинистов. Но письма... Вот что писала дочь баронессы Вревской пушкинской кристальной Зизи-Евпраксии: "Моя мать передала мне на хранение большую пачку писем к ней Пушкина. Она завещала хранить их при жизни, но ни в коем случае никогда и никому не передавать их... И вот, чтобы не поддаться уговорам и не нарушить воли матери, я предала всю пачку сожжению".

    Разве мало нам творчества Поэта? Мало? Хотим всего! Уважая волю гения, давайте утешимся. Наугад открываю томик Пушкина на самых утешительных строках к той же юной Зизи:

        Если жизнь тебя обманет,
        Не печалься, не сердись,
        В день уныния смирись:
        День веселья, верь, настанет!

    Смирилась и я, что дом в Малинниках - лапоть лаптем. Ничего, попробуем хозяйничать. На пушкинской земле все должно хорошо расти: и капуста, и дети, и цветы, и стихи. Звезды как были, так и есть - дышат и переливаются в ночи. Вечные. И солнце катит вечное колесо времени, как рождающую силу. А почву, конечно, надо подготовить своими трудами в поте лица. Только бы не было еще какого-нибудь кризиса. Я перекрестилась на старую часовенку; посмотрела на чистую речку в пестро-осенних берегах. Оглянулась на русские дома в Малинниках. Местные старожилы живут так же бедно, как все порядочные люди в нынешней России. Не потому что лентяи и не потому что глупы. И умны, и трудятся. Но вот - порядочны, что мешает выгоде. Выгода всегда без совести. И никогда не на пользу ни душе, ни телу. Теряется благородство. Все равно что писать "на тему". Октябрь уж наступил...

    В октябре мы уехали из Малинников. Но Пушкин зовет туда в неустроенную нашу "обитель дальную трудов и чистых нег". В наше отсутствие в дом забирались какие-то негодяи, но красть было нечего, и соседи нас успокоили: "Все на месте". Да, все на месте в русской деревне. И звезды те же, и вечное колесо времени - солнце - то же, и Пушкин тот же. Уж этого украсть у нас нельзя. Вечное. Как душа. Только жизнь человеческая на земле так коротка, как и всегда. Чудное мгновенье колеса времени. И мы еще тратим его на стяжание временных благ, забывая о вечных. Поэтому Пушкин напоминает: "Пора, мой друг, пора!.."

    Приезжайте в Малинники испить звезд в надкладезной деревянной старинной часовенке. Испить звезд и приобщиться к вечности. Скорей бы Вознесенье! Но в этом юбилейном пушкинском году ранняя Пасха, поэтому Вознесение и Троица будут раньше пушкинского дня рождения. Ну что ж, колоколов не будет, а будут стихи, как сорок сороков, звезды и ясное око солнца.

    До встречи в Малинниках! "Бог помощь вам, друзья мои!"

    Ваша Нина КАРТАШЕВА.

 

«Сельская жизнь», N 36, 14 мая 1999 г.

Возврат