nina3.jpg (14677 bytes)

"ВМЕСТО СОБСТВЕННОГО

НЕКРОЛОГА"

П о ч т и    с в я т о ч н ы й   р а с с к а з

 

Премия имени Н.А.Тэффи в Бельгии

 

 

        Время идет к Рождеству. Когда-то, когда наши прабабушки были маленькими, их няньки или их бабки рассказывали деткам страшные, но непременно с хорошим концом душеспасительные и нравоучительные истории. Смеялись только на Святки, да и то благопристойно. Смех должен быть тоже воспитан. Хотя кого как воспитывали. В детстве я была очень смешлива, пустосмешка-хохотушка. Бабушка монахиня София меня одергивала: "Ниночка! Ты смеешься как горничная! Нехорошо!". Другая бабушка, Александра Васильевна, подхватывала: "Нехорошо. Смеются и хохочут только беси, а деушки улыбаются". Поэтому не будем, как беси хохотать, а будем благопристойно улыбаться. Но я намереваюсь рассказать вам страшную историю, как я была чуть-чуть не убита. Самый рождественский сюжет, хоть и случилось это в мае.

        Рассказан был этот случай в назидание моему маленькому, любимому дорогому племянничку-крестнику Алеше. Как только это румяное, большеглазое чудо появляется в моем доме, он как зачарованный смотрит на полулысую от старости и моли медвежью шкуру, лосиные рога и на оружие, особенно на двухстволку "ЗАУЕР-ТРИ КОЛЬЦА". Оружие фасонно развешано по ковру моим мужем. Алеша не только смотрит, он пробует достать то ружье, то охотничий нож. Мальчик! И мальчик страсть какой бедовый! То ли дело смиренница Зиночка, тоже племянница. Она не отходит от шкафа, ее чарует мое концертное платье: "Ой! Тетечка Ниночка! Какое платье! Золотое! Ты что ли была царица?!"

        Я не успеваю раскрыть рот для ответа, как Алеша тут же выпаливает. Но прежде чем вы узнаете его ответ, я должна с прискорбием сознаться, что Алеша и Зиночка, увы, мои внучатые племянники. Но я же не виновата, что мой брат на 14 лет старше меня и у него дети почти мои ровесники, сама я, уверяю вас, вовсе еще не бабушка. Хотя родня меня дразнит, а дети ведь слышат, и вот поэтому Алеша говорит Зиночке: "Канешна! Ты что, не знала, что тетя Нина и была царица до революции, когда еще и нашего дедушки не было. И она нам вовсе не тетя, а бабушка!"

        Мне обидно. Я не выдерживаю: "Алеша, ты фантазируешь. Зина, как ты думаешь, сколько мне лет?"

        - Восемьдесят!?

        - Что!?

        - А сколько? Дедушка еще давно, еще тогда летом говорил, что тебе опять - двадцать пять?

        Я мстительно меняю тему: "Алеша, не трогай ружье, застрелит. Зиночка, закрой шкаф. Идите оба сюда, садитесь и слушайте страшный рассказ, как меня чуть-чуть не застрелил ваш милый дядюшка".

        - "Дядя Вова!? За что?!" - глаза у детей становятся круглыми с разноцветными огоньками, они жмутся ко мне, а я им рассказываю. Конечно, не так, как вам, а более назидательно и менее обстоятельно.

        Итак, рождественский страшный рассказ. Дело было в мае. На день Победы.   В этот день мы с моим дорогим мужем всегда ездим на кладбище к отцу и обедаем у свекрови, иногда оставаясь переночевать. За обедом, конечно, надо помянуть. Мы русские люди. Я и свекровь непьющие, пригубили-поставили. Но муж... хлопнул рюмку, хлопнул две, а когда мы с мамой засмотрелись в телевизор, хлопнул три. Больших, в том-то и дело! Обед закончился, посуду вымыли. Я стала играть с кошками, их у свекрови три. Все три гуляют сами по себе, приходят с улицы в разное время, и новая соседка, переехавшая в Подмосковье из-за границы, с Одессы, дородная тетка, как она себя называет Кондраченчиха, с одесской непринужденностью кричит на своем жаргоне со двора, обращаясь к нашему балкону: "Георгивна! А Георгивна! Отчини двери, двери отчини! Кошки имеют войти, что б вы знали!" Я прихожу в восторг: "кошки имеют войти, чтоб вы знали!" Кошки впущены, я их дразню от скуки. А мужа тоже от скуки осеняет: "Мам, где папино ружье? Надо почистить".

        И вот муж возится с ружьем и всякими боеприпасами, я играю с кошками, мама сидит на диване и изливает душу, в основном о том, что древле все было лучше и дешевле. Семейная идиллия. Вдруг! Как что-то хлопнет! Да как! Мне страшно обожгло ухо. Запахло дрянным каким-то дымом - и напротив меня медленно выплыло совершенно белое с белыми глазами и губами лицо мужа. Ах! Первой обрела дар речи, то есть дар крика, как у Кондраченчихи, свекровь: "Вова!! Нина!!" Мы живы. Все улеглось. Дым рассеялся. Ухо мое смазано и перевязано. А ведь дробь была гусиная. Вместо гуся убить человека, тем более меня, можно было бы вполне. О, милый гусь, собрат по перу! Журнал "Наш Современник" написал бы грустный некролог. Не гусю, конечно, собрату по перу, а сестре по перу поэтессе Нине Карташевой. Вот так-то...

        Но этим страшная история еще не кончилась. Свекровь совершенно успокоилась и резюмировала: "Ниночка, ты сама виновата, сколько раз я тебе говорю, не трогай кошек!" - "Ах, мама, ваши противные кошки тут ни причем!" - "Как это ни причем?!" И муж совершенно пришел в себя при нашем диалоге: "С вами, с бабами, простите, с дамами всегда одни несчастья. Я пойду к гаражам". Взял ружье и прочее и ушел.

        Времена, как вы сами ощущаете, не советские, а перестроечные, каждый спасается как может. Кто торгует, кто ворует, кто подсобное хозяйство заводит в свободное от честного труда время. Старушки-пенсионерки и в городских условиях, в гаражах и сараях на задворках панельных хрущевок умудряются держать не только кошек, но и полезную скотину. Кур, кроликов. Соседка-одесситка купила маленьких инкубаторских цыпляток с птицефабрики и в тот день выпустила их на солнышко и на молодую травку, присматривая за ними от кошек.

        Ах, дорогие мужчины! Не пейте коньяк и водку! Лучше вино, и маленькими рюмочками. Ведь и в Святом Писании сказано, что грех пить сикеру. Сикера это все, что крепкое. Вино, как и елей, можно - иногда, по праздникам. Муж просыпал бекасиную дробь. Бекасиная, она такая мелкая. А цыплята глупые, они подумали, что это пшено, и наклевались бекасиной смертельной дроби. Наутро нас разбудили заполошные звонки в дверь и жалобные причитания Кондраченчихи: "Цыплята околели. Все до единого околели! 12 цыпляток, полные зобики у них свинца, чи... как ее, этой дроби! Околели цыпоньки! Околели..." Муж достал бумажник с деньгами. Мне было жалко и цыплят, и денег. Цыплята тоже ведь пернатые. Перья, правда, у них не годятся для писания правдивых историй, но если бы выросли до петухов, так и на шляпу перья пошли бы и пыль сметать в крайнем случае... Ах, какое горе! 12 смертей. Лучше бы ими живыми кошки закусили.

        Вот, дорогие мужчины, охота, конечно, пуще неволи. А во хмелю сладко, да похмелье гадко. А незаряженное ружье раз в году стреляет. Мужчины, а ведь мы разумнее вас. Вот и Зиночка послушнее Алеши.

        - Алеша, хотел бы ты быть девочкой?

        - Ни за что!!

        Я вспоминаю, как в морозный день зимой я вышла с ним гулять, тогда ему еще 4 года было. Он был такой хорошенький в пушистой шубке и шапочке, ресницы лучами, глаза звездами. Все мои знакомые ахали: "Ах! Какая красивая девочка!" Но Алеша ужасно обижался и дулся на такой комплимент: "Дураки какие! Они, что не видят, что я мальчик? Что ли мне бороду отпустить, как у дяди Вовы??"

        Зиночка, хотела бы ты быть мужчиной?

        Ишь ты, тетечка Ниночка, какая хитренькая!  У самой в ванной на полочке и губная помада, и тушь, и карандашики всякие золотые, а у дяди Вовы на полочке только мыло и щетка... Нет, я хочу, как ты, женщиной!

        То-то, господа! Каждому свое. Только на Рождество не пейте сикеру и не курите, грех! Да! И мамочек не забудьте поздравить, а нам, любимым женам, купите что-нибудь. Ну хоть помаду, золотые карандашики какие-нибудь. А лучше духи. Французские, если хватит честной зарплаты. А уж мы вас поздравим и одарим. Вот я куплю мужу мыло, если хватит гонорара от публикации этого рассказа. Он такой чистенький и трезвый хорошенький, впрочем, если гонорара не будет, то ладно... Мы же мужей всяких любим. Не по хорошу мил, а по милу хорош, как говорили встарь.

        С Новым годом! С новым счастьем! Я выпью за ваше здоровье легкого, как дым воспоминаний, шампанского. Пригублю и поставлю.

        Поздравляю вас всех!

 

Из сборника "Литературный Зеленоград". Издательство газеты Зеленограда "41". Москва. 1997

Возврат